RU EN

Интервью управляющего партнера S&K Вертикаль Сергея Слагоды в РБК daily.

26 Июля 2012

Кризис долгов, пришедший в Россию в 2008 году вместе с общей экономической нестабильностью и до сих пор не завершенный, выявил горькую правду отечественных корпоративных отношений: они очень конфликтны. Зачастую стороны готовы нести любые потери, лишь бы не идти на компромисс. Тем не менее основная часть споров все-таки ведется юридическими, а не силовыми методами, как это было раньше. О конфликтах между компаниями, характерных для 2012 года, и практике их разрешения корреспондент РБК daily ЕЛЕНА КРОМ беседует с управляющим парт­нером юридической фирмы «S&K Вертикаль» СЕРГЕЕМ СЛАГОДОЙ.

— Чем завершились корпоративные долговые споры, вспыхнувшие на пике кризиса, в 2008—2009 годах?

— Если мы говорим о крупных долгах, возникших у компаний перед банками, то, по моим наблюдениям, далеко не все эти истории завершились, хотя на дворе 2012 год. Более того, сейчас пошла новая волна корпоративных долгов, не обусловленных кризисом 2008 года. Вы не хуже меня знаете о случаях банкротства довольно крупных российских компаний, которые пережили кризис, а в этом году не справились с возникшими проб­лемами. Вокруг новых долгов, естественно, возникают новые конфликты.

Возвращаясь к вашему вопросу, скажу, что долговые конфликты разрешаются по-разному. Исход зависит от позиции должника и позиции банка, от того, насколько эти позиции конструктивны. И многое зависит также от выбранной юридической концепции и от команды юристов, представляющей ту или иную сторону. В основном применяется один из четырех способов урегулирования долговых споров. Первый — это выкуп долга с дисконтом так называемым сторонним инвестором, действующим в интересах должника. Второй — выкуп долга или имущественного комплекса самостоятельным, то есть независимым инвестором в собственных интересах. Третий — когда банк проходит весь путь до конца и забирает актив в свой портфель. И четвертый способ — договоренность банка с должником о реструктуризации задолженности, что, безусловно, является промежуточной мерой. Иногда этот путь приводит к погашению долга, потому что компания-заемщик использует полученную фору для решения своих проблем, а иногда, и довольно часто, не приводит ни к чему просто острая фаза конфликта откладывается на будущее.

— Судя по названным вами двум первым способам, мы сейчас увидим волну слияний и поглощений, она последует за долговым кризисом, завершая его?

— В нашей практике сделок по слиянию и поглощению не стало заметно больше, чем до кризиса 2008 года. Однако в структуре этих сделок произошли сущест­венные изменения. Если до кризиса основным побудительным фактором сделок M&A был экономический рост и обусловленное им развитие бизнеса целого ряда компаний, то сейчас главный мотив — избавление от проб­лемных, непрофильных, неэффективных активов.

— Эта разница влияет на юридическую практику?

— Безусловно. Одно дело, когда процветающая компания покупает другую процветающую компанию. И совершенно иной случай, когда приобретается проблемный актив. Тем более такой актив, который был предметом конфликта, например банк избавляется от имущественного комплекса, полученного в результате процедуры взыскания с должника. Даже процедура due diligence, которую приходится выполнять юристам в ходе любых сделок M&A, в случае проблемных активов совершенно другая. Состав команды юристов в этом случае должен быть несколько иным.

— Почему?

— Потому что был проблемный кейс. И сам кейс, и приобретаемые активы нужно очень внимательно изучить, посмотреть на них под другим углом. Здесь в команде нужны юристы с опытом работы по конфликтным делам.

— В 2009—2010 годах юристы с сожалением говорили о том, что у нас не развита практика внесудебных соглашений о реструктуризации задолженностей и другие цивилизованные механизмы разрешения конфликтов. Получила ли развитие эта практика сейчас?

— Хочу вас, в свою очередь, спросить: судебная процедура не является цивилизованным механизмом?

— Является.

— Любой законный способ разрешения конфликта — цивилизованный. Что касается внесудебной практики, в том числе института медиаторов, то был принят Федеральный закон об альтернативной процедуре урегулирования споров с участием посредника. Но, к сожалению, он существенно не повлиял на ситуацию. В 2011 году я получил российский диплом медиа­тора, а в 2012 году — международный. Предъявлять их приходится крайне редко. В России в области долговых споров практически нет спроса на услуги медиаторов. Это системная проблема, мы не готовы к внесудебному урегулированию конфликтов. Надеюсь, что со временем будем готовы.

— Не готовы юридически или психологически?

— О юридической неготовности уже нельзя говорить, потому что законодатель создал нам базовые условия. Скорее дело в психологических факторах: у нас любят делать дела быстро и эффективно. Считается, что подать в суд эффективнее, чем вести долгие переговоры с должником.

— Долгие переговоры могут привести к взаимовыгодным компромиссам, а нежелание искать компромиссы часто приводит к потере денег.

— Вы правы. По моему опыту, любая война — это потери для обеих сторон. Когда банк взыскивает, должник защищается. Нередко должник заранее готовится к тому, что начнется взыскание, и его подготовка потом ощутимо бьет по кредитору. Процедура медиации направлена на то, чтобы каждая сторона вышла из конфликта удовлетворенной — в той степени, в которой это возможно. Поэтому медиация привлекательна, в том числе с точки зрения финансовой эффективности.

— Юристы рассказывали, что в разгар кризиса долгов клиенты на переговорах кидались друг в друга золотыми часами со словами: «Это все, что ты от меня получишь». По вашему опыту, люди несут денежные потери из-за того, что агрессивно ведут себя по отношению к оппонентам?

— Да, эмоции влияют на дела. Люди теряют что-то в ходе конф­ликтов не только из-за своих бизнес-решений, но также из-за своей несдержанности. Потому что любая негативная эмоция рождает ответную реакцию. И возникают тупиковые ситуации, когда сторонам необходимо вести переговоры, а они не могут общаться после серии неприятных эпизодов. У кого хватает понимания, тот обращается к медиаторам или передает бремя общения юристам, консультантам и т.д. А у кого понимания не хватает, тот начинает вести военные действия. Я считаю, что многое зависит от психологической подготовки команды юристов. Она должна быть готова к внештатным ситуациям на переговорах. Должна помочь своим клиентам сохранить лицо и продолжить диалог.

— До недавнего времени бичом бизнеса было рейдер­ство. Часто ли сейчас к вам обращаются за помощью жертвы силового захвата?

— Сейчас встречается так называемое усовершенствованное рейдерство, основанное на решении суда. Имеет место, как любят говорить мои коллеги, дихотомия. Если решение о передаче собственности новым владельцам устояло в судах, то мы не рейдеры, мы инвесторы, защитившие свои права. Если решение не устояло, то ничего не попишешь, попытка не удалась.

— Можно ли юридическими способами заранее защититься от посягательств на права собственности компании?

— Ответ прост: если нет исходного слабого места, то есть корпоративного конфликта, просроченного долга, и если вашей корпоративной безопасностью занимаются профессионалы, то перспектива рейдерства сейчас минимальна. Практика «силового предпринимательства», конечно, сохранилась в России, но в несопоставимо меньшем объеме, чем раньше.

— Роль государства в экономике принципиально возросла, значительную часть рынка занимают компании с гос­участием. Сказались ли эти изменения на юридической практике? Сложно ли вести спор с ответчиком, если он является государственной компанией, частично или полностью?

— Да, это сказалось на юридической практике, да, вести такие споры сложно. Но это не повод сдаваться, если вы уверены, что правда на вашей стороне. С го­сударством можно и нужно су­диться, когда нарушены ваши интересы. Есть закон. У вас есть права, и нужно защищать их до конца.  



РБК daily


Возврат к списку